Владимир Афанасьев "РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ"

Рейтинг:   / 4
ПлохоОтлично 

 

В машине было хорошо. Танковый дизель, очень громко, но исправно стуча, загонял в боевое отделение горячий воздух. Казалось, что двадцатитонная стальная махина, как живое существо, делится с людьми своим теплом. В двадцатиградусный мороз это было особенно приятно. Правда, снаружи касаться стылой брони голой рукой не рекомендовалось. Так себе удовольствие, ниже среднего. 

Рота в составе десяти танков шла в разведку по заснеженным лесам. Взвод лейтенанта Ермакова двигался впереди головным дозором. Их задачей было обнаружить противника, вступить с ним в бой, чтобы определить его численность и состав. Если вражеский заслон был слабым – его следовало уничтожить и двигаться дальше. При сильной обороне дозор откатывался назад и становился в засаду, а два других взвода разведки уходили по сторонам прощупывать фланги.

            В декабре сорок первого года немцев погнали от Москвы, поэтому танкисты, как и все бойцы Красной Армии, уже успели на себе ощутить радость от побед над врагом. Теперь они учились наступать. Тяжело учились. Чужой опыт здесь не помогал. А свой собственный доставался очень трудно, часто, с болью утрат.

            Немец в эту зиму был вшив, грязен и плохо одет. Шинели и сапоги не помогали от русского мороза. Поэтому размещались оккупанты в населённых пунктах, в тёплых домах, а охранение своё располагали в блиндажах на окраинах. Каждые три-четыре часа смена - в деревню уходят одни, в окопы приходят другие. В хатах, особенно угловых, немцы углубляли подполье, а через завалинку делали отверстия, из которых они и стреляли. Танки и пушки маскировали в сараях, и оттуда вели огонь через сделанные в стенах амбразуры. Пулемётчики занимали позиции на чердаках, колокольнях, водокачках. В открытом поле немцы, боясь холода, почти не располагались.

            Уличный бой смертельно опасен тем, что боевые действия ограничиваются узким пространством - улицей. Выбивать немцев из населённых пунктов приходилось только при братской помощи  пехоты. Десант спрыгивал с танков и, двигаясь по обеим сторонам улицы, прочёсывал дворы, огороды, задворки, предохраняя танки от внезапного нападения. Для этого им выдавали увеличенную норму ручных гранат и бутылок с зажигательной смесью. Так что, тактике уличного боя и танкисты, и пехота учились по ходу дела, и, исключительно, на собственных ошибках.

 

Лейтенант Ермаков высунулся по пояс из люка и огляделся. Машина шла по хорошо накатанной дороге, оставляя после себя приличную пургу из снега, которую поднимали выхлопные трубы, направленные, по замыслу конструкторов, вниз к земле. Позади шёл такой же Т-34, как и командирский, а замыкал колонну лёгкий и быстроходный БТ-7. В случае необходимости, он использовался как посыльная машина.

Настроение у командира было хорошим - только что они проехали участок дороги, где по её обочинам валялась как подбитая, так и внешне исправная немецкая техника, которую фашисты в панике побросали при отступлении. Такой пейзаж производил серьёзное впечатление, усиленное тем, что они увидели в поле. Поначалу, всем показалось, будто на нём в больших количествах зачем-то разбросаны парашюты. Но когда подъехали поближе, поняли, что это валяются в одном нижнем белье убитые  и замёрзшие немцы. С них германская похоронная команда сняла обмундирование, но не успела выкопать могилы. Никакой жалости никто из танкистов в эту минуту не испытывал. Слишком свежи были воспоминания о зверствах фашистов в недавно освобождённых деревнях. Повешенные колхозники, расстрелянные женщины. Особо врезались в память Ермакова убитые автоматной очередью школьники, которые кидали в оккупантов камни, пытаясь спасти своих матерей от немецкой пули.

И машина, и весь экипаж для лейтенанта были новыми. Несколько дней назад его прежний танк подбили при выполнении боевой задачи. Батальон должен был перерезать шоссе. Для этого надо было пересечь железную дорогу, которая шла по высокой насыпи. Эту насыпь обойти было невозможно, поэтому весь батальон скопился у единственного переезда. Как только очередной танк пытался проскочить через пути, раздавался пушечный залп, и машина тут же начинала полыхать чёрным смрадным дымом.

По звуку выстрелов опытному уху было понятно, что там в засаде стоит батарея «гадюк». Этим именем наши бойцы окрестили свои же пушки Ф-22, которые немцы в больших количествах захватили в первые недели войны. Их собственные орудия не могли пробить броню новых советских танков из-за малого калибра, поэтому 76-милиметровые трофеи оказались для них весьма удачным приобретением. Германское командование даже начало выпуск для них снарядов собственного производства. Такая «гадюка» пробивала лобовую броню Т-34 с расстояния в тысячу метров и была не менее опасна для жизни, чем её лесная тёзка.

Танк Ермакова тоже оказался лёгкой добычей немецких артиллеристов, которые заранее хорошо пристреляли это место. Его предупредили, что после переезда прямо по дороге идти нельзя - заминировано, и он, проскочив его, взял левее. Только чуть прошёл вперёд - в моторное отделение залепили снаряд. Двигатель заглох, а боевой отсек заполнился дымом. Танк встал. А раз встал, значит, надо выпрыгивать, иначе убьют. Лейтенант не растерялся. Он мгновенно дал команду экипажу: «Покинуть машину!», и приказал заряжающему открыть общий для них люк на башне.Но люк не открывался. От удара снарядом его заклинило. Всё случившиеся потом Ермакову вспоминалось какими-то беспорядочными отрывками. Время спрессовалось, секунды растягивались в минуты и часы. Глаза и руки ищут кувалду, а перед глазами стоят жена и дочка. У заряжающего Кожина разбито лицо и вытекает глаз, но он остервенело бьёт гильзой от снаряда по ненавистному железу, пока лейтенант изо все сил давит на нажим защёлки. Наконец, люк открывается, и они выскакивают из жирно чадящего танка, рывками глотая морозный воздух. Краем глаза Ермаков замечает, что механик-водитель успел только по пояс высунуться из своего переднего люка, когда его срезали пулемётной очередью. Радиста видно не было, скорее всего он полез через днище.

            Когда танкисты вышли в расположение батальона, Кожина сразу же отправили в медсанбат, а к командиру первым подошёл особист.

            - Танк сгорел или нет? – строго спросил он.

            - А вам то что?

- Мы должны ночью посылать тягач вытаскивать его. Если сгорел - какой хрен его тащить. Если не сгорел - тебя надо отдать под суд, поскольку ты бросил машину. Что будем делать?

 - Ночью я сам сползаю, посмотрю, как он себя чувствует, - ответил Ермаков и пошёл на доклад к комбату.

Ночью он полез на место недавнего боя, моля Бога, чтобы танк сгорел, чтобы немцы его добили. И немцы не подвели - добили. А под искорёженной машиной лежал убитый радист. В его виске виднелось крошечное, чуть больше спичечной головки, отверстие от маленького осколка.

 

В одном из немногих уцелевших деревенских домов было тепло, но очень тесно. Здесь ночевало сразу несколько экипажей  танковой бригады, ставшей недавно гвардейской. За нехитрым ужином, капитан с двумя орденами Красной Звезды и обожжённой щекой, выслушав рассказ Ермакова, стал его учить искусству выживания в танковых войсках.

- Ты, Василий Егорович, попал в ситуацию, которая называется «руками без кожи защёлку искать», - неторопливо говорил он, хлебая из котелка мутный картофельный суп, - ты люк больше так не закрывай, а закрепляй его брючным ремнём.

- Ремнём? – не поверил Ермаков, - разыгрываете, что ли?

- Именно ремнём. Один конец цепляй за эту проклятую защёлку, а второй – пару раз обмотай вокруг крюка, который держит боеприпасы на башне. Случись что – головой в шлемофоне ударил в люк и всё.

- Что всё? – недоверчиво спросил лейтенант.

- Ремень соскочит и, будьте любезны, на воздух. Командир триста пятого Парфёнов вообще люк всегда открытым держал, чтобы быстрее выпрыгнуть, в случае чего. Правда, в одном бою немец изловчился и гранату туда закинул. Боезапас рванул так, что башню оторвало и в сторону метров на двадцать отбросило. Так что, сам понимаешь, любая палка о двух концах. Думай, лейтенант.

В самом конце скромного ужина, командир второй роты, дымя махоркой, громко спросил:

- А вы в курсе, славяне, каким шикарным сюрпризом удивил Рокоссовский «фрицев» при обороне Красной Поляны?

- Это когда он древними пушками отбивался? – ответил кто-то.

- Точно.

- А я не слышал.

- И я, и я, - раздалось со всех сторон.

- Расскажи-ка, - попросил за всех обожжённый капитан.

- Дело было в начале декабря, - не стал ломаться ротный, - немец пёр на Москву как бешеный. А у нас пушек противотанковых не хватает. Рокоссовский к Жукову - подсоби, мол артиллерией. А у того в резерве ничего нет. Пусто. Тогда они оба пошли к товарищу Сталину.

- К самому Сталину, за пушками? – недоверчиво протянул кто-то в углу.

- Так, дело-то какое! Москву оборонять! Так вот. Товарищ Сталин подумал и говорит:

- А возьмите-ка вы учебные орудия из артиллерийской академии, что в Мытищах.

- Ладно, - отвечает Жуков, - возьмём. Спасибо за совет, товарищ Сталин.

- Приехали они в академию, - рассказчик закашлялся от табачного дыма, но продолжил, - а там пушки времён турецкой войны. Это ещё когда Болгарию освобождали от турка. Правда, пушки серьёзные – шестидюймовки. И снаряды к ним были, по четыре пуда каждый. Снаряды, кстати, английскими оказались. Они ещё с гражданской хранились, когда их у интервентов отбили. А к этим пушкам по калибру подошли. Вот, из них, родимых, и сформировали несколько батарей.

- Так, эти экспонаты при выстреле и разорваться могли, - заметил кто-то.

- Пробовали, - уверенно парировал рассказчик, - на полигоне они по шесть-семь выстрелов выдержали. А больше и не требовалось.

- А ты откуда знаешь?

- Земляк рассказывал. Майор-артиллерист. Как раз, из шестнадцатой армии Рокоссовского. Там про этот бой все знают.

- Дальше давай!

- Так вот. Командирами орудий стали старики – преподаватели академии, которые ещё в русско-японскую бились. А прислугу набрали из школьников, которые учились в специальных артиллерийских школах. Были такие в Москве.

- Знаем, - снова раздалось из тёмного угла, - у меня брат в такой школе учился.

- Да, не перебивай ты, пусть дальше рассказывает.

- Так вот. Привезли эти пушки на позиции, врыли в землю по самые ступицы. Прицелов, конечно, у них не было, поэтому решили стрелять только прямой наводкой, целясь через ствол.  А утром на них пошли германские танки. Вот по ним и ахнули с шестисот метров. Немцы вначале подумали, что танки рвутся на минах – взрывы были такой силы, что если снаряд разрывался рядом – танки переворачивались набок!

- Так-таки и набок? - не поверил один из слушателей.

- Набок, а то и на попа, - подтвердил рассказчик, - сам подумай, снаряд  сорок пять килограмм. Если такая «дура» попадала в башню, её срывало и отбрасывало. А если в корпус – снаряд проходил его насквозь. Немцы ужасе – пятнадцать танков в хлам! У русских «иванов» новое оружие невиданной мощности! Они отправили другой батальон в обход, но и там та же история. Короче, немцы от испуга остановились почти на всём фронте аж на несколько дней. А к нашим пополнение из Сибири пришло, и фронт стабилизировался. А потом и в наступление пошли. Вот такие дела.

- Да-а-а. Пригодились пушечки. Послужили ещё.

- Это точно, - подтвердил ротный, - но ресурс свой они окончательно выработали, и снова на пенсию. Теперь уже насовсем.

 

Несколько дней Ермаков маялся как «безлошадный», выполняя мелкие поручения командира батальона, пока тот его не вызвал и не приказал принимать новую машину вместе с экипажем.

- Их командира, старшего лейтенанта Семёнова снайпер срезал, когда он из башни выглянул осмотреться. Жалко, отважно дрался. И с выдумкой.

- Это тот самый, который роту немцев положил, когда те на наши танки верхом забрались?

- Он. Заметил, что на машину Черных «фрицы» залезли и поджечь его стараются, развернулся и давай их из курсового пулемёта поливать. Танку-то хоть бы хны - броня! А немцев накосил, будь здоров! А когда и на его «тридцатьчетвёрку» немец полез, тут уж и Черных не сплоховал – тоже из пулемётика свинцом угостил. Так что картина была со стороны шикарная – стоят два советских танка и друг друга из пулемётов поливают. Мы Семёнова за смекалку хотели к «Боевым Заслугам» представить. Да, видишь, не успели. Принимай, Василий, его экипаж. Народ бывалый, не подведёт. А, заодно и взвод его принимай. Он тоже без командира остался, а ты танкист уже опытный. Одно слово – горел.

Экипаж выстроился у машины.Небритые, с цигарками в руках. Взгляды холодные и изучающие. На лицах ухмылки.

- Лейтенант Ермаков, - приложив руку к шлемофону, представился он, - зовут Василием Егоровичем. О погибшем вашем командире слыхал много хорошего, а вот экипаж что-то на него непохож.

- В смысле? – подал голос радист.

- Представьтесь, для начала, товарищ сержант.

- Радист-пулемётчик Фёдор Кузнецов.

- Рад знакомству. Но хотел бы спросить – при Семёнове вы тоже были грязными,  небритыми и не соблюдали дисциплину?

Решительный вил и уверенность нового командира подействовали – ухмылки стали сползать с лиц, окурки были потушены, а экипаж стал невольно вытягиваться по стойке «смирно».

- Хвалил комбат ваш экипаж, - продолжил Ермаков, - сейчас увидим, зря или нет. Механик-водитель кто?

- Механик-водитель Семилетов, - приземистый боец сделал шаг вперёд.

- Машина исправна?

- Так точно! Вот только электромотор поворота башни барахлит.

- Придётся воевать на таком, раз вы, опытный механик-водитель, вывели из ремонта неисправный танк. Наши неудачи будут на вашей совести. Хотя, я электромотором и не пользуюсь – можно легко проскочить угол поворота башни. Потом возвращаться назад. Потеряешь время – получишь бронебойным. Так что, ручки покрутить как-то надёжнее.

Ермаков незаметно улыбнулся, вспомнив старую танкистский розыгрыш, услышанный ещё в училище, и добавил:

- А как у нас с матчастью вообще? Знаете что делает умный проверяющий в этом случае? Он в танк не лезет. Просто берёт лопату  с кормы, смотрит на неё и выносит приговор: «Черенок не ошкурен – первое замечание. Черенок не окрашен – второе замечание. Штык лопаты не заточен – третье замечание. Экипажу – двойка»!

Бойцы коротко хохотнули, а лейтенант продолжил:

- А умный зампотех никогда не спорит. Он берёт лопату, выкидывает её и говорит: «Пиши! Нет лопаты - одно замечание».

 

Танковый взвод вышел на опушку леса. Ермаков вылез из своей машины, следом за ним -  и командиры танков, потягивая на ходу застоявшиеся мышцы.

- Ротный по рации передал, что они немного отстали от нас, - сказал лейтенант, - в одной «тридцатьчетвёрке» коробка полетела, сейчас её отбуксируют, чтобы дорогу освободить. Приказано в поле не выходить, рассредоточиться, укрыться на опушке и вести наблюдение. Так, что ставьте свои машины левее моей с интервалом сто метров и следите за обстановкой. 

Лейтенант послюнил палец, поднял его вверх и сказал:

- Ветер на нас дует, так что разрешаю курить. Только, аккуратненько, за машинами.

Из переднего люка вывалился механик-водитель. Он поправил шлемофон и подошёл к командиру, сжимая и разжимая кулаки.

- Проклятая коробка, - пожаловался он, - руки просто отваливаются от переключения передач. Последние пару километров коленкой себе помогал - до того тугая, стерва, эта кулиса. Я в последнем марше килограмма два веса потерял от этой каторги.

- Ничего, Семилетов, ты у нас мужик крепкий, - ответил командир, и добавил, - вот что, Егор Тимофеевич, внутренняя связь у нас безобразно работает. Поэтому, для надёжности, я в бою свои ноги тебе на плечи поставлю. Правой надавлю - значит поворачивай направо, левой - налево. Понял?

- Да, мы с товарищем старшим лейтенантом так и делали. Ещё у нас уговор был - как я услышу лязг затвора, когда снаряд в пушку подают, сразу выбираю ровный участок местности для короткой остановки. Чтобы выстрел поприцельнее был.

- Дельно, - одобрил Ермаков, - так и работаем дальше.

- Кузнецов, - следом крикнул он своему радисту-пулемётчику, - бери бинокль и дуй на опушку. Наблюдай за той стороной леса Да, повнимательнее.

- Есть! Только полушубок натяну, а то мороз такой, что кусок водки в горло не полезет, - пошутил он.

- Насчёт мороза мне тут байку недавно рассказали, - вмешался в разговор механик, - подбили, значит, немецкий танк. Ну, горит он – любо-дорого посмотреть. Тут из него фашисты полезли. Так, один немец плюхнулся в сугроб, полежал там немного, и …

Семилетов сделал паузу, оглядел слушателей и закончил под дружный хохот:

- И полез обратно в горящий танк греться!

- Отставить смешки, - стерев с лица улыбку, скомандовал Ермаков и обратился к командирам танков, - что стоим? По машинам, и выполнять приказание.

Через минуту танки взревели и двинулись занимать свои позиции, а лейтенант пошёл к своей машине – слушать рацию. Но как только он закинул ногу на гусеницу, чтобы подняться на корму, в воздухе послышался приближающийся гул моторов. Ермаков задрал голову и увидел, как со вражеской стороны в небе увеличиваются чёрные точки.

- Воздух!, - громко крикнул он своему экипажу, и внутренне порадовался, что они очень удачно стоят в сосновом лесу. В зимнем березняке танки, даже тщательно выкрашенные в белый цвет, отлично видны сверху.

 

Немецкие самолёты приближались. Уже стало различимо, что это большая группа двухмоторных бомбардировщиков «Хейнкель-111», которых прикрывали несколько «мессеров» с характерными желтыми носами, которые в авиации называют «коками».

- А где же наши? – с  тревогой подумал Ермаков, - роту могут накрыть. Они же там с неисправным танком сейчас возятся.

И, словно, в ответ на его призыв на немцев откуда-то сверху свалилась шестёрка краснозвёздных истребителей. Один бомбардировщик от внезапной атаки сразу же задымил и с противным скрежещущим воем резко пошёл вниз. А в небе завязался воздушный бой, который лётчики называют «собачьей свалкой». Посторонний наблюдатель увидел бы в нём только беспорядочное кувыркание самолётов, но в этом, казалось бы, полном хаосе была абсолютно чёткая внутренняя логика. Одна часть наших «ястребков» связывала боем «мессеров», а другая, в это время, атаковала немецкие бомбардировщики, оставшиеся без прикрытия. Такая тактика сразу же принесла свои плоды. Сначала один, а потом другой «Хейнкель»  стали уходить к земле, где громко и, с каким-то театральным эффектом, взрывались ярко-жёлтым пламенем. Ещё один самолёт разнесло на куски прямо в воздухе. Сдетонировавшие в нём бомбы повредили ещё две немецкие машины, летевшие по соседству с ним, а остальные начали беспорядочно вываливать свой смертоносный груз прямо на лес, чтобы удрать налегке. Воздушный бой постепенно уходил на запад и вскоре скрылся от взглядов танкистов.

- Молодцы, лётчики, - подумал Ермаков, - грамотно партию разложили.

 И тут же увидел, как на снежную дорогу как-то неуклюже садится наш истребитель, подпрыгивая и поднимая своим винтом настоящую снежную метель. Самолёт докатился почти до самой опушки леса, где расположились танкисты, и остановился. Его двигатель заглох.

Противоположная кромка леса сразу же ожила. Оттуда к истребителю потянулись пулемётные трассы. На поле выехали два танка, в которых лейтенант сразу же узнал тяжёлые Т-IV и несколько полугусеничных бронетранспортёров. Немцы сразу же взяли чёткое направление прямо на советский самолёт.

- По машинам!, - во всю силу своих лёгких закричал Ермаков, - к бою!

Он в два прыжка заскочил в машину и, положив руки крестом на механизмах поворота башни и наводки орудия, стал поворачивать башню сторону наступающего противника, одновременно опуская пушку на уровень выстрела. В боевое отделение залетел запыхавшийся заряжающий и вопросительно посмотрел в сторону командира. Тот без слов показал ему кулак, который означал, что заряжать надо бронебойным снарядом. У наших танкистов, которые страдали от плохой внутренней связи, была разработана целая система жестов. Например, если требовался осколочно-фугасный снаряд, то командир вместо кулака показал бы заряжающему ладонь.

Громко лязгнул затвор пушки, проглотившей тяжелый снаряд. Ермаков нашёл в прицеле немецкий танк. Дистанция была самая подходящая – девятьсот метров. Он взял небольшое упреждение на скорость движения вражеской машины и нажал на спуск.

Бухнул выстрел. Внутренность башни сразу окутало едким и кислым запахом пороховых газов. Из казённика звонко выпала гильза и внесла свой дымный вклад во внутреннюю атмосферу.  Несмотря на поднявшиеся снежные вихри от вылетевшего снаряда, командир успел разглядеть сполох на башне вражеского танка от прямого попадания. Слева прогремели поочерёдно ещё два выстрела – другие танки последовали примеру командира. На поле сразу же загорелся бронетранспортёр. Перед вторым немецким танком поднялся столб от разрыва, отчего он резко остановился и с судорожным рывком двинулся задним ходом. Остальная вражеская техника, не ожидавшая такого мощного отпора, тоже стала разворачиваться и уходить обратно в лес.

- К самолёту, Семилетов!, - прижав ларингофоны пальцами к горлу, закричал механику Ермаков, нажав ногой для верности на его правое плечо. Танк взревел, развернулся направо и на максимально возможной скорости понёсся к одиноко стоящему истребителю.

Не успела «тридцатьчетвёрка» остановиться у самолёта, как лейтенант уже  спрыгнул на землю и, подбежав, стал забираться на его крыло. Фонарь кабины был закрыт, поэтому Ермаков, обдирая пальцы стал сдвигать его назад. В кабине сидел тяжело раненый лётчик, который из последних сил сумел посадить истребитель на снежное поле. Его правое плечо и грудь были сплошь залиты кровью.

- Кто? – тяжело и хрипло дыша спросил он, увидев нависшее над ним лицо незнакомого человека. Одновременно, правой рукой пилот пытался достать из кобуры свой  пистолет.

- Свои, - ответил Ермаков.

- Свои, - облегчённо пробормотал лётчик и тут же потерял сознание.

Лейтенант окинул взглядом поле боя. Немцы уже укрылись в лесу, оставив догорать на поле танк и бронетранспортёр. Они ещё огрызались из-за деревьев, но по ним метко и методично работали два   наших танка, прикрывая обе машины – крылатую и земную.

Ермаков взглянул на самолёт. Его внимание сразу же привлёк изогнутый под обводы фюзеляжа лист фанеры, прикрепленный шурупами позади кабины пилота. Он был даже выкрашен немного по-другому. Тут танкиста осенило, что перед ним знаменитый истребитель Як-7, который был переделан из учебно-тренировочного. На фронте остро не хватало боевых машин, а один из авиационных заводов продолжал и продолжал выпускать учебные самолёты. Тогда на самом высоком уровне было решено оснастить их оружием – пушкой и двумя пулемётами. Дублирующую систему управления из задней кабины инструктора убрали, а саму кабину закрыли фанерой. И заводу не пришлось осваивать новую продукцию – переделок было минимум. Так, в самый ответственный момент битвы за Москву в войска поступило много новых боевых машин. Об этом в войсках часто говорили.

- Я же на таком пару полётов сделал в училище, - подумал Ермаков и мгновенно принял невероятное для себя решение. Он крикнул выглядывающему из люка заряжающему, чтобы тот принёс отвёртку  и поднялся к нему на крыло. Тот нырнул в танк и через минуту уже был рядом с командиром.

- Выкручивай шурупы, - приказал Ермаков, - вот эти, и с другой стороны такие же. Только быстро. Очень быстро!

Танкист начал сноровисто крутить отвёрткой, потом залез на другое крыло и энергично вывинтил оставшийся крепёж.

- Снимай кожух, - сказал ему командир, - будем туда лётчика перекладывать.

- Зачем?

- Потом увидишь.

Они вместе сняли фанерную накладку. Под ней, как и предполагал Ермаков, оказалось свободное пространство, оставшееся от места инструктора. С большим трудом, отстегнув парашюты, им удалось осторожно извлечь лётчика из кабины и устроить его в нише.

- Дальше что?, - спросил танкист.

- Зови весь экипаж сюда.

Не успел Ермаков прикрыть раненого лётчика своим бушлатом и спрыгнуть с крыла, как экипаж танка уже собрался у истребителя.

- Идём к хвосту и разворачиваем самолёт, - скомандовал он.

Под дружное «раз-два-взяли» танкистам удалось немного приподнять хвост и в несколько приёмов повернуть крылатую машину к снежной дороге в поле, на которую он несколько минут назад приземлился.

- Кузнецов, - громко позвал лейтенант.

- Я!, - по-уставному ответил радист-пулемётчик.

- Сообщи лейтенанту Скворцову, что я передаю командование взводом ему. Находиться в засаде до подхода основных сил разведроты. Ясно?

- Так точно! А вы?

- А я попробую спасти лётчика. Иначе он не доживёт.

- А вы разве умеете летать?, - недоверчиво спросил сержант.

- Я, брат, всё умею, - серьёзно ответил ему командир.

Ермаков взобрался на крыло, быстро сел в кабину и стал смотреть на многочисленные рукоятки, краны, рычаги и приборы, пытаясь вспомнить их назначение. В голове был полный сумбур. Беспорядочные отрывки мыслей крутились в какой-то дикой карусели:

- Ничего не помню… Где здесь уборка шасси?… А, нет, это щитки… По-моему, это рычаг скоростей наддува… Это высотный корректор, точно… Педали не забыть пристегнуть…

 На лице лейтенанта выступила крупная испарина, гимнастёрка тут же прилипла к потной горячей спине. Он поставил ноги на педали и закрепил их ремнями. После этого произошло то, что Ермаков так и не смог потом объяснить ни себе, ни другим. Посторонние шумы куда-то мгновенно пропали. Наступила полная тишина. Зрение обострилось до такой степени, что он видел даже самые мелкие царапины на стёклах приборов. Голова стала светлой и ясной. В ней отчётливо зазвучал хрипловатый голос инструктора лётного училища Селиванова. Он говорил медленно и чётко, как будто диктовал курсантам для конспектирования.

- Установи триммер руля высоты в нейтральное положение.

- Есть, - мысленно ответил ему Ермаков и покрутил слева от себя нужный штурвал.

- Установи бензокран в положение «баки открыты».

- Уже стоит. Его и не переключали. Дальше, дальше!, - мысли бурлили как крутой кипяток.

- Проверь давление сжатого воздуха. Давление в аварийном баллоне должно быть тридцать две атмосферы.

- Есть.

- Выполнить проверку электросети. Включить тумблер аккумулятора.

- Это всё предполётная подготовка. Мне этого не надо. Мне - взлетать. Дальше, давай, - вслух взмолился лейтенант.

Наступила секундная пауза. Видимо, мозг лихорадочно искал в отсеках памяти нужную информации. Требуемое нашлось быстро и мысленный диалог продолжился..

- Поставь шприц в положение «заливка помпы» и создай в магистрали давление бензина в четыре десятых килограмма на квадратный сантиметр.

- Есть, - выполнил команду Ермаков.

- Переведи шприц в положение «заливка цилиндров» и залей во всасывающую систему от четырёх до шести шприцев бензина.

Лейтенант сделал левой рукой несколько качков рукояткой шприца и снова мысленно доложил о выполнении невидимому инструктору

- Поставь шприц в положение «выключено».

- Есть.

- Установи рычаг нормального газа в положение шестьсот-семьсот оборотов в минуту.

- Есть.

- Открой кран аварийного баллона.

- Есть.

- Подай команду «от винта».

Ермаков высунулся из кабины и громко крикнул стоящему внизу экипажу:

- От винта!

Незнакомые с авиационной терминологией танкисты поняли чего от них хотят только после характерного жеста командира, призывающего отойти от самолёта, чтобы не попасть под лопасти.

В это время в ста метрах левее поднялся столб земли от взрыва мины. Экипаж «тридцатьчетвёрки» после кивка лейтенанта, которым он указывал в направлении их танка, пригнулись и побежали к своей машине. Дальше Ермаков уже действовал без всяких подсказок – полученные когда-то, и, как оказалось, не совсем забытые знания и навыки заставляли его руки действовать бессознательно. Скорость выполнения необходимых приготовлений для взлёта резко возросла после второго разрыва мины, уже за самолётом.

- В «вилку» взяли, - понял Ермаков, - третьим выстрелом точно в меня попадут.

Он открыл воздушный кран и после оборота винта нажал кнопку пуска двигателя. Ещё теплый мотор легко, даже, как-то с готовностью завёлся. Лейтенант дал газ и, как учили, отдал ручку управления до отказа от себя, чтобы приподнять хвост при разбеге. Истребитель покатился по дороге. Через несколько секунд в то место, где он только что находился, как и предполагалось, прилетела и взорвалась третья мина. Немецкие миномётчики знали своё дело хорошо, но они опоздали.

Управлять разбегом по слегка накатанному снегу было очень тяжело, однако, Ермакову с этим как-то удалось справиться. Набрав необходимую скорость, он взял ручку на себя и машина послушно поднялась в воздух. Вот убрано шасси и выполнен вираж с небольшим креном, чтобы не причинить вреда раненому лётчику. Самолёт набрал высоту в полтора километра и взял курс на восток. Ермаков летел наугад, он весьма смутно представлял, где может быть наш ближайший аэродром. Несмотря на небольшую лётную практику, истребитель слушался его, как собака, охотно откликаясь на малейшие движения рулями. И скорость и высоту, лейтенант держал небольшими, отчётливо помня, что за его спиной находится тяжело раненый пилот.

Вдруг, через несколько минут он увидел справа немецкий бомбардировщик «Ю-88», который шёл в ним параллельным курсом. Потеряв много машин в массированных налётах на Москву, немцы изменили тактику. Теперь они отправляли с ними мощное прикрытие из истребителей. Вместе с этим, люфтваффе начало широко применять одиночные полёты, надеясь на скрытность и малозаметность таких атак.

- Ах, ты, сволочь! – выругался Ермаков, - ты куда это, гад, собрался?

Он перевёл рычаги управления газом и винтом вперёд до упора, давая полный газ. Потом повернул ручку управления немного вправо, и пошёл к «Юнкерсу» с хвоста на перехват. Немцы в кабине бомбардировщика дружно всматривались только вперёд, справедливо ожидая опасность именно оттуда. Поэтому для них большой неожиданностью стала очередь, выпущенная сзади. Безмятежно дремавший до этого стрелок задней полусферы схватился за свой пулемёт, а пилот стал уходить влево. Это стало его ошибкой, потому что неопытный советский лётчик вёл огонь не очередями, как положено, а непрерывно. Пушечно-пулемётные трассы от его бортового оружия причудливыми кривыми огибали вражеский самолёт со всех сторон. Поэтому при маневрировании бомбардировщик сам влетел в цепочку смертельно опасных светлячков, вздрогнул, и, получив убойную порцию пуль и снарядов, стал рассыпаться прямо в воздухе.

- Получил, мать твою! Получил?, - в полном восторге орал Ермаков от увиденного, - ещё у меня получите, твари!

В азарте победного боя он осмотрелся по сторонам, но целей для атак больше не было. Через какое-то время он увидел на горизонте маленькие чёрные точки в воздухе и направил свой истребитель туда. Интуиция его не подвела – это был полевой аэродром истребительного полка. Предстояло ещё одно сложное испытание – посадка. Но память опять отработала на «пять с плюсом». Ермаков стал планировать на посадку. На положенной скорости в триста километров в час выпустил шасси, а когда она упала до двухсот двадцати – выпустил щитки. На высоте пяти метров он, как смог, выровнял машину, но посадить её на положенные три точки не удалось – самолёт «скозлил», несколько раз подпрыгнув над землёй. Не став рулить по земле, обессиленный лейтенант просто выключил мотор. Наступила тишина.

Такое же безмолвие в несколько очень длинных секунд было и на наблюдательном пункте полка. Все как оцепенели. Первым очнулся командир:

- Это же машина лейтенанта Дубровина!

- Да, это его «семёрка», - подтвердил начальник штаба, - только у него уже полчаса, как закончилось горючее.

- Может на вынужденную где садился?, - подал голос командир второй эскадрильи.

А к самолёту уже неслись машины, облепленные галдящими лётчиками и техниками. Тут же был медицинский автобус и пожарная машина. К их удивлению из кабины истребителя вместо Серёги Дубровина выбрался незнакомый офицер, и, почему-то, в танковом шлеме. Он спрыгнул на землю и крикнул встречавшим:

- Скорее! В задней кабине раненый лётчик!

На крылья быстро забрались несколько человек, которые с максимальной осторожностью извлекли раненого и передали на руки стоящим на земле. Подоспевший военврач пощупал пульс и крикнул в толпу:

- Живой! Быстро носилки!

Раненого унесли, а танкиста обступили со всех сторон. Посыпались вопросы:

- Ты кто?

- Почему в танкистской форме?

- Как долететь смог?

- Где Серёгу нашёл?

Ермаков стоял, не отвечая. Он был озадачен таким вниманием. А ещё, после дикого напряжения от полёта, короткого боя и сложной посадки, он смертельно устал. Хотелось только одного - немедленно куда-нибудь прилечь в тёплое место и закрыть глаза.

- А, ну, хлопцы, разойдитесь, - увесисто сказал командир полка.

Он подошёл к танкисту, приложил руку к папахе и представился:

- Полковник Николаев.

- Гвардии лейтенант Ермаков, первая гвардейская танковая бригада.

- Ты как из танкистов да в лётчики попал, лейтенант?

- Пришлось, товарищ полковник.

- Ну, пошли в штаб, там всё и расскажешь.

Штаб был набит битком. За столом сидели старшие офицеры и Ермаков. Остальные стояли вокруг и жадно ловили каждое слово. В комнате было накурено так, что было трудно дышать. Раскрасневшийся после водки Ермаков с удовольствием отхлёбывал горячий чай в подстаканнике и рассказывал свою историю, поминутно отвечая на нетерпеливые вопросы. Когда он закончил своё повествование, слушатели разразились бурной реакцией. В основном, это были одобрительные выкрики, но каждый из присутствующих счёл свои долгом пожать лейтенанту руку или, хотя бы, похлопать его по плечу.

Когда возбуждённые необычным рассказом слушатели разошлись, полковник задумчиво покачал головой и сказал:

- Отправим на тебя наградной лист. Так что, готовь дырку на гимнастёрке для «Красной Звезды». Только в дивизии не поверят, что ты не только истребителя в воздух поднял, но и ещё «Юнкерса» завалил. Сказочниками назовут. Как пить дать. Хотя с переднего края звонили и твою победу подтвердили. А ты почему из лётного в танковое подался, лейтенант?

- Перевели, товарищ полковник. А если бы не перевели, то могли вообще под трибунал отдать.

- Самолёт, что ли разбил?

- Хуже. С началом войны к нам инструкторами стали фронтовики приходить. После ранения. Так вот, они, промеж собой, расшифровывали название нашего истребителя «ЛаГГ-3» как «Лакированный Гарантированный Гроб».

- Слышал я такое название, - подтвердил полковник, - самолет и вправду «дубоватый» при манёвре. И тяжелый, хоть и скоростной. Но живучий, собака – весь из прессованного клеёного дерева. Пули его пробивают, а ему хоть бы хны! И что?

- Ну, я в разговорах несколько раз его так назвал. Потом, видимо кто-то донёс и меня - в особый отдел. Там майор-особист стал грозиться отдать меня под трибунал за распространение панических слухов, преувеличение военной мощи врага, неверие в лучшую в мире советскую технику и всё такое прочее. Спасибо начальнику училища. Он созвонился с кем-то, и меня быстренько перевели в танковое. Дело замяли. Хотя мне до выпуска всего пару недель оставалось. А я на этой учебке Як-7 УТИ уже два полёта сделал. Ну, как полёта… Взлёт, три разворота и посадка. Но теорию я знал всю. Хорошо учили – сами видели.

- Ясно, - заключил полковник, - а в танковом училище ты уже язык за зубами, разумеется, научился держать?

- Конечно. Там тоже интересно было, хотя кормили похуже, чем лётчиков.

- Это понятно. Пятая летная норма питания - самая высокая. Лучше только генералов кормят.

- Практических занятий много было – вождение, стрельбы, тактика. Вначале, конечно, «пешим по-танковому».

- Это как же?, - заинтересовался командир полка.

- А это, мы встаём вчетвером в затылок друг другу, весь экипаж, - пояснил Ермаков, - и бегаем по полю, танки изображаем. Боевое построение принимаем: «линия», «уступом вправо», «уступом влево», «углом назад», «углом вперед».

- Лихо, - усмехнулся полковник, - и тактику изучаете, и моторесурс экономите.

Он хлопнул ладонями по своим коленям и поднялся.

- Отдыхай пока, лейтенант, а завтра мы тебя в бригаду отправим. Мои уже позвонили туда, чтобы тебя не потеряли. А хочешь – к нам иди, летать будешь. Мы тебе несколько вывозных полётов организуем, аттестуем комиссией и добро пожаловать в истребители! А наш комдив с твоим генералом Катуковым договорится. Тому тоже приятно будет, что его сверху свой брат-танкист прикрывает. А?

- Не знаю. Тут подумать надо. Меня когда из лётного увозили, подошёл особист и презрительно так сказал: «Рождённый ползать летать не может».

- Ну, это он зря. Ты уже летаешь. И как! Шутка сказать – «Юнкерса» подбил! И нас не у всех лётчиков есть сбитые. А тут танкист – и такое! Думай, лейтенант, думай.

Ермаков вышел из штаба, запахнулся, глотнул морозного воздуха, такого свежего после прокуренного штаба, и сказал сам себе: «А что тут думать-то. Конечно, летать! А ребята меня поймут».  

  


Цены на сырьевые товары от Investing.com Россия.<

Дополнительная информация